…Внезапно к горлу подкатил ком и в глазах потемнело. Предательские слезы потекли ручейками по щекам. От обиды, от боли, от страха. В ушах звенело. Вопросы наперебой сменяли друг друга: «Почему именно со мной это происходит? Почему это все достается мне? Неужели меня можно так ненавидеть?» И не находили ответа. Я стою на сцене рядом с красавцем-роялем и плачу. А вокруг валяются разбросанные по залу ноты, которые только что запустила в меня моя учительница… Она попала мне прямо в сердце, прямо в душу, и память об этом случае живет со мной до сих пор, хотя прошло уже 20 лет… Read more...Его звали Ноктюрн. Он появился в нашем доме когда мне было 5 лет. Я влюбилась в него с первого взгляда. Его изящество, его голос, его тон, его цвет, - то, что притягивало, манило, не давало уснуть. Им хотелось владеть. С ним хотелось быть. Слышать его, вдыхать его аромат и ловить каждый звук, которым он реагировал на мое настроение. Он смеялся вместе со мной, когда я была невинной девочкой и утирал мне слезы, когда мое сердце разбивалось от злости и обиды, от потери близких мне людей… Он появился и завладел моим сердцем на всю жизнь, хотя я не раз ему «изменяла». Я всегда его помнила. Тосковала по нему, когда была далеко. И вспоминала те моменты, когда именно он успокаивал меня после очередного «взрыва» эмоций.
Когда я была совсем маленькой, родители помогали мне открыть крышку этого изумительного красавца, чтобы я могла хотя бы прикоснуться к клавишам. Они были так причудливо расположены… Да и сочетание черного с белым таинственным образом притягивало меня все чаще и чаще. Мне наняли первую учительницу, которая помогла мне разобраться с нотами и кое-как могла удержать меня на этом злополучном вертящемся стуле. В то время я думала, что он сделан так специально, чтобы пианисты могли расслабиться после напряженных занятий и покрутиться на нем. Вобщем, эту шараду мне разгадать так и не удалось. А вот, что касается пианино…
Отдали меня родители в Школу Искусств в 7 лет. И, как ненормальный ребенок ненормальных родителей, которые всегда заняты на работе, я ходила сразу в две школы. При этом удовольствие я получала только от самого похода от школы к школе, т.к. это был единственный промежуток времени, когда можно было прогуляться по свежему воздуху и отвлечься от уроков. В этой чудесной школе обучали детей разным искусствам (там были и художники, и хореографы и др.). Мне все это нравилось гораздо больше, чем долбить на пианино гаммы из урока в урок и дурацкие этюды, от которых потом жутко болели руки и мои маленькие пальчики.
Учительница мне досталась на редкость серьезная и жестокая дама, которая даже не радовалась цветам, которые я носила ей по праздникам. Она получала удовольствие, растягивая мою маленькую руку на полную октаву и видя, как я морщусь от боли… Впрочем, за семь лет учебы я к этому адаптировалась. И стала понимать, что среди взрослых есть монстры (хотя в нашем детстве такого понятия тогда еще не было). Теперь я знаю зачем я тогда ходила на ее уроки. Это все Ноктюрн. Мне настолько хотелось подчинить его себе, что я готова была терпеть боль, крики, злобу. Терпеть все ради него. Он этого достоин. Я не ошиблась. Но это будет только потом, спустя годы. Я пойму. Но этого уже никто не оценит.
Зимний вечер, снежок кружится, морозец. Вприпрыжку спешу домой из музыкалки. В руке только папка с нотами. На подходе к дому дети за день успели у магазина накатать горку… Недолго думая, взбираюсь на нее и с воплями от напряженных занятий и неуемной радостью прямо на папке несусь с горки вниз!
Потом еще и еще раз! Пока пару хватит. Все Хватит. Пора идти домой. Только перед домом обнаруживаю комья снега в сапогах , в шапке и папке с нотами… Вся мокрая с головы до ног, но довольная нарисовываюсь в дверях на глазах у «счастливых родителей»…
Мой Ноктюрн. Я его просто обожала, когда мы оставались с ним наедине. Писала на запылившейся крышке свое имя, а его имя, написанное изнутри золотыми буквами, нежно вытирала бархатной тряпочкой с полиролью… Ах, как я его любила! Я не могла даже выместить на нем ту злобу, которая скапливалась от обид, которые мне наносила из урока в урок моя «учительница». Она хотела из меня слепить Моцарта. У меня явно был талант, был прекрасный голос, абсолютный слух (!). Все, что необходимо иметь одаренному музыканту. У меня был ОН – мой любимый инструмент, ради которого и вместе с которым мы творили чудеса! Но не было чего-то главного, не было КОГО-ТО чуткого, мягкого, теплого, доброго, веселого человека, с которым бы мы могли покорить не только этот черный угрюмый рояль, но и сцену…
Концертный зал Школы Искусств. Большой, холодный, мрачный. Со скрипучим паркетом и жутко неудобными креслами. А главное – на сцене тот самый - черный, блестящий, торжественный, невообразимо большой и совершенно неуклюжий по сравнению с моим «домашним мальчиком», рояль. Он срублен из «беспородного» дерева неизвестным заводом (видимо, от оборонной промышленности). Издавал по-генеральски резкие звуки, которые очень тяжело было связать воедино одной мелодией. Зато на нем превосходно получались «вещицы» от Прокофьева (советский композитор), Кабалевского (тоже с.к.) и им подобным… Уже тогда я понимала, что с помощью музыки можно выразить все свои эмоции.. А сарказма у меня уже тогда хватало. И я на них как раз и «отыгрывалась», т.к. к 14 годам играла уже превосходно. А абсолютный слух подсказывал мне, что не только этот концертист «расстроен», но и выдающиеся композиторы нашей Советской Родины не блещут талантом тоже… Однако, партия сказала, значит (смех сквозь слезы) – комсомол «изобразил»…Не знаю, понимали ли мои экзаменаторы эту издевку, но после выступления, я по-прежнему кланялась как можно ниже, чтобы подчеркнуть всю комичность этих выступлений. И вальяжной походкой убывала со сцены.
Промучившись 7 лет, я закончила Школу Искусств. И, наконец, ощутила свободу.
Надо мной больше не висела обязанность играть этюды и гаммы. А, главное, - мне не нужно более видеть ненавистную Мучительницу! Мне больше не надо было играть для нее коряво написанные бесталанными авторами советские пьесы. Я начала со Штрауса, Моцарта, Шуберта, Бетховена… Это было великолепно! Я начала познавать музыку заново. Оказалось, что знаменитый на весь мир, И.С.Бах тоже был человеком веселым… А не таким смурным, каким мне его представили. Вобщем, музыка запела, заиграла в другом цвете, в ней появился мажор. И только в те моменты, когда мои пальцы касались клавиш этого дивного и любимого мною инструмента, я каждый раз погружалась в далекое прошлое, изрядно пропитанное слезами, но научившее ту маленькую девочку ценить прекрасное.
P.S. Школу Искусств я закончила успешно, без троек. И только единственная
четверка в дипломе (по специальности) навевает жуткие воспоминания о моей учебе.
В результате музыкальная карьера на этом окончилась, хотя после этого я еще несколько лет пыталась играть «для себя». Но каждый раз, когда я открывала крышку инструмента, на глаза наворачивались слезы, а пальцы отказывались слушаться. Я больше не могла жить с этими воспоминаниями. С этим кошмаром.
Свою учительницу я больше никогда не встречала, а Школу Искусств обходила десятой дорогой. Даже, проезжая по уже знакомой улице на машине, невольно отворачиваюсь, чтобы ВСЕ ЗАБЫТЬ и никогда не вспоминать.
А музыку я по-прежнему люблю. И когда слышу знакомые звуки фортепиано, мысленно «проигрываю» в голове мелодию по привычке…
Ноктюрн жив. Но больше мои руки не касаются его клавиш, и пыль с него вытирает чужая рука. Но он всегда будет помнить мою любовь и мои руки, так же как и я его. Сейчас он одинок. Но душа моя всегда будет с ним. Я смогла подчинить его себе. Я – его единственная хозяйка, его госпожа, его девочка. Надеюсь, он меня когда-нибудь простит…
Иллюстрация Rob Hefferan
